Последнее, что можно было унести с собой
Сначала ценностью была территория. Не земля как экономический ресурс, не гектары и не недра, а именно место, где есть зверь, вода и где можно жить. Ресурс территории. Территорию нельзя унести, её можно только удержать, и вся ранняя история человечества — это история о том, кто что и как захватил и удержал. Или не удержал.
Потом ценностью стали вещи: оружие, украшения, драгоценности. У вещи появилось свойство, которого не было у территории: её можно унести с собой. Её можно подарить, продать, спрятать. Но у неё есть и другое свойство: её видно. За неё убивают, и удержать её можно только руками, а руки у всех примерно одинаковые.
Потом пришли деньги. Деньги — это не металл и не бумага. Деньги — отчуждаемое обязательство. А обязательство живёт ровно столько, сколько живёт та система, которая это обязательство признаёт и защищает.
С этого места и начинается главный сюжет.
В какой-то момент человечество построило над собой и внутри себя систему. Назову её, вслед за Гоббсом, Левиафаном: огромное виртуальное тело, составленное из отношений между людьми. И этот Левиафан постепенно стал подминать под себя тех, кто его создал и из кого он состоит. Левиафан, согласно фундаментальному закону управления, начал отбирать свободу. Если посмотреть на историю цивилизации целиком, в ней видно не столько развитие техники или экономики, сколько неумолимое ограничение степеней свободы человека - объекта управления. Это и спираль, и лавина одновременно: чем больше контроля Левиафан получает над своими элементами, тем больше у него возможностей получить ещё больше контроля. И процесс не остановится, пока Левиафан не заберёт под контроль всё.
А что элемент? А для элемента единственным способом оставаться хоть немного свободным всегда было иметь что-то уносимое: то, с чем можно уйти.
И так было все 5000 лет более или менее наблюдаемой истории человечества.
Новой ступенью противостояния Левиафана и индивидуума стал отчуждаемый интеллектуальный продукт. И это было последнее, что действительно можно было унести с собой. Именно поэтому в последнее время навыки создания отчуждаемого интеллектуального продукта и были самыми дорогими из всех, какие вообще были у человека: только они могли почти гарантированно и эффективно конвертироваться в другом месте. Не везде, конечно, а только там, где технологический уклад тот же, что и там, откуда человек бежит, или на уклад выше. Вниз по укладу ехать, само собой, было бессмысленно: там твою голову просто некуда приложить. Но в своём или более высоком укладе голова работала как валюта — не потому, что была особенной, а потому, что её можно было унести и нельзя было конфисковать на границе.
Ситуация, надо сказать, совсем не нова и не редка. У любой культуры, которую веками гнали с места на место, складывается очень реалистичное отношение к собственности. Дом — иллюзия. Земля — иллюзия. Обязательства – иллюзия. Всё, что нельзя положить в карман, тебе не принадлежит: завтра придут и отберут. Твоё только то, что ты умеешь нести с собой, когда к тебе уже стучатся в дверь. Отсюда карикатурный, но точный образ старорежимного еврея: собрать в мешочек брюлики, нитку с иголкой и уйти на новое место, если здесь начинают обижать. В этом образе вся суть мобильности. Мобильности как неотъемлемой части свободы. Да, свобода никогда не была про паспорт, избирательный бюллетень или деньги на счету в банке. Она всегда была про то, что лежит в мешочке.
Для программистов этим мешочком была голова — в девяностые, в двухтысячные и почти до сих пор. Это покупали, за это платили, и это работало в любой точке мира, где есть розетка и заказчик. Человек приезжал ( в более высокий технологический уклад), и его голова там зачастую стоила дороже, чем дома, — не потому, что он гений, а потому, что он привозил актив, на который был спрос. Это и была свобода. Не политическая и не гражданская, а свобода конвертации и наличия того, что можно конвертировать.
Именно поэтому и стало так привлекательно вкладываться в IT-проекты и команды, которые сидят где-то на задворках цивилизации и разрабатывают там что-то задёшево, а в центре цивилизации это что-то продаётся задорого. Продукт пересекает границу, не пересекая её физически, транзакционных издержек почти нет, а если система и пытается мешать, всегда найдётся толпа юристов, готовых помочь за долю — малую или не очень, но терпимую. Да, трение в этом канале было платным, но преодолимым, и держался он на простой вещи: у интеллектуального продукта нет тела. Вещь на границе досмотрят, деньги на счёте заблокируют, а программу, которую ты выложил на FTP… что с ней они (эмиссары Левиафана) могут сделать? А ничего! Это была не лазейка, а сама конструкция: единственная ценность, которую нельзя взвесить, изъять или вписать в декларацию. Этот канал был последней отдушиной хоть какой-то свободы.
Сегодня и эта отдушина почти закрылась.
С появлением ИИ ценность интеллектуального продукта начала катастрофически падать. Глубокие компетенции в предметных областях становятся всё менее нужны: с искусственным интеллектом всё делается легко и быстро. Процентов восемьдесят задач уже сейчас может решать просто человек, который умеет работать с ИИ: умеет поставить задачу и понимает, что делать с ответом. Сложные, по-настоящему реальные задачи, конечно же, останутся, но их двадцать процентов, и это верхняя граница, и с большим кредитом доверия человечеству. На самом деле сложных задач намного меньше, и решать их нужно не так часто, чтобы под них существовал целый рынок труда. Всё остальное решат слабокомпетентные люди: раньше они вместо того, чтобы думать, просто искали решение в интернете, теперь просто говорят модели «подбери», «сделай», «напиши». Да, получается нейрослоп, и это видно. Но динамика здесь важнее качества отдельного сегодняшнего ответа, а эту динамику мы все наблюдаем.
Конвертировать больше нечего.
И всё это произошло даже не за жизнь поколения, а за несколько лет. Люди, вложившие в свою голову свои лучшие двадцать лет жизни, обнаружили, что этот актив обнулился быстрее, чем закончилась ипотека. Они не ошиблись с профессией — профессия когда-то(!) была самой правильной из всех. Просто теперь исчезает спрос на сам принцип «сначала научись, потом продай». Новые профессии, конечно, появятся, и требовать они будут умения работать с машиной. Это тоже навык, но навык совсем другого порядка. Не тот, что копится десять–пятнадцать лет через опыт, который сын ошибок трудных, а навык, по сути, уровня ПТУ: ему можно научиться за пару месяцев. Да и пространство, где человек ещё нужен хотя бы для постановки задачи, сужается чуть ли не с каждым днём: что именно нужно, машина всё чаще понимает сама по всеьма сбивчивому объяснению со стороны очередного "венца творения". А то, чему нужно было учиться десять лет и ещё десять понимать чему ты научился, уже совсем скоро не будет нужно никому. И даже если ты программист и ты действительно сделал что-то этакое особенное (а такие люди, безусловно, есть), существует реверс-инжиниринг (новое его поколение): месяц работы, и у другого есть то, на что ты потратил годы, причём сделанное лучше, и именно потому что это делала машина.
Конкурентное преимущество людей, зарабатывающих своим интеллектом, не уменьшается. Оно заканчивается.
Раньше у элиты цивилизации — людей интеллектуального труда — была хоть какая-то свобода. Можно было, живя в одной стране, крикнуть «Да вы тут с ума посходили!» и уехать в другую, увезя с собой свой интеллектуальный продукт. И даже просто свою голову. Но теперь эта возможность испарилась.
С сугубо материальным миром происходит то же самое, только это почему-то обычно понимают наоборот. Кому-то покажется, что я рано похоронил вещные ценности: они не обесценились, они по-прежнему полезны. Так я и не про полезность. Вещь всё так же полезна, её всё так же хочется иметь. За неё всё так же готовы отдать «отчуждаемые обязательства». Изменилось другое: она тебе не принадлежит. Принадлежность — это не запись в реестре и не бумага о праве собственности, а способность удержать. А удержать сейчас нельзя ничего. Теория говорит, что собственность – это отношения людей по поводу чего-либо – вещи, например. Людей! А есть же еще и Левиафан. Сегодня Левиафан стал настолько сильным, что может отобрать всё по щелчку пальцев: достаточно, чтобы в его сплетениях сработал нужный механизм. Как в старом советском фильме: «Ты думаешь, это твой зуб? Нет, это его зуб!» Левиафан отбирает не по злобе, а потому что может и потому что считает это рациональным. И в конечном счёте отбирает даже жизнь: войны последнего времени показали многим наивным глупцам, что жизнь («о ужас!»), — это совсем не то, что нельзя отнимать в угоду экономическим целям. Можно! И это для Левиафана совершенно нормально. Легитимно.
Отсюда вывод, который на любом «приличном» экономическом факультете считается неприличным: капитал не принадлежит капиталистам. Потому что «вдруг» оказывается, что что заложниками Левиафана, то есть этой системы отношений и этого процесса, который стал проявлять признаки субъектности, стали все — и те, кто внизу, и те, кто наверху, и даже сами его ресурсы. Поэтому это закон, а не заговор. Рост контроля над элементами — фундаментальный закон развития такой системы, и его не переиграть ни усилием воли, ни реформой, ни правильным человеком наверху.
Так что же остаётся маленькому элементу системы - человеку? Компетенция ничего не стоит, и наращивать её незачем. Материальное не твоё. Мобильность исчезла. Даже тело перестало быть активом: мускулы и руки ничего не стоят там, где есть робот. Остаётся лишь демографическая ценность: плодись и размножайся! Только непонятно, кому это нужно. Разве только кому-то ... на органы. Самому человеку, судя по сегодняшней рождаемости, не очень. А теперь это, похоже, не нужно и Левиафану. Раньше человек был ему нужен как источник рук, голов и налогов. Теперь руки — роботы, головы — модели, а налогоплательщик без головы и без рук в его балансе почти ничего не значит. Он даже мешает. Центр убытков.
И к чему всё идет? А к очевидному. Раз квалификация в производстве интеллектуального продукта становится ненужной, человечество будет деградировать. Не потому, что кто-то его специально оглупляет, а потому, что исчезает причина развивать способность решать сложные задачи.
И неприятнее всего следующее: всё, о чём мы думали, пытаясь понять, как сосуществовать с искусственным интеллектом, — это «загоризонтное теоретизирование», все эти разговоры о сосуществовании человечества и ИИ, разговоры о том, как договориться с машиной, как найти основание для симбиоза двух цивилизаций, — всё это может оказаться лишь риторическим витанием в облаках. Главная проблема в том, что уже на глазах исчезает последняя уносимая человеком ценность, а вместе с ней и последний выход из Левиафана. Человеку больше не с чем уйти и некуда идти, и он перестаёт быть нужен сам по себе, независимо от того, как поведёт себя машина. И этот момент наступает раньше, чем возникает серьёзная проблема сосуществования, раньше, чем мы успеем доспорить о рисках, раньше, чем кто-нибудь найдёт, как убедить Машину оставить нас в живых.
Всё, что у человека было, — права, защита, возможность торговаться — держалось на том, что без него нельзя было обойтись: без его рук, голов и налогов. И права, которые имел человек никогда не давались ему из милости, их выторговывали, а зачастую выбивали себе и другим те, без кого система не работала. Но когда без тебя можно обойтись, торговаться нечем. А у тех, с кем не надо договариваться, Левиафан в итоге просто отбирает всё, вплоть до жизни.
И если не понять, что у нас еще остается уносимого и конвертируемого, проект «человечество» можно закрывать. Хотя и так он закрывается - в клетке Левиафана. Сам.
← ко всем текстам