продолжение
продолжение
Жалкий человек, не вызывающий жалости ...
На историю с планшетом можно посмотреть и с другой стороны.
Посмотреть не только как на жест конкретного политика, но и как на симптом более широкой культурной практики - как на возможность «своими глазами наблюдать уничтожение людей и восхищаться этим». В западной политической культуре мы видим сцены, где первые лица и окружение сидят в ситуационных центрах, напряжённо и с вожделением всматриваясь в большие экраны и потребляя войну в режиме остро и сладко бередящего душу зрелища.
Вопрос, который здесь неизбежно возникает: что именно они там получают этим "соучастием"? Контроль? Влияние на ход событий? Нет, конечно! По большей части это скорее тщательно оформленное шоу и одновременно - ритуал собственной значимости: присутствие в точке, где «решается судьба мира», пусть даже реально изменить что-либо они там не могут. Это не столько управление, сколько его сублимация.
Этот механизм хорошо виден не только в политике. В армейской среде и в корпоративной бюрократии есть тот же паттерн: человек с высокими погонами или высоким статусом, оказавшись под давлением неопределённости, стремится вернуться туда, где всё ему понятно, и начинает наводить порядок по мелочам. Генерал, устраивающий показательную выволочку дневальному по роте(!) роты, к которой он не имеет прямого отношения. Генеральный директор, который вместо решения системного кризиса предприятия часами разносит подчинённых за лампочку или разметку на стоянке.
Психологи объясняют это довольно просто: при сильном внутреннем напряжении человек инстинктивно ищет возврата в ту зону, где когда то ему было спокойно и ясно, где масштаб задач ему знаком, а правила (с высоты его теперяшнего положения) кажутся простыми, а ситуации - управляемыми. Это попытка ухватиться за островок понятности и простоты в море неопределённости. Формально он остаётся «главным по сложному», но по факту — уходит туда, где можно снова почувствовать себя компетентным и эффективным.
С этой точки зрения поведение Зеленского с планшетом выглядит именно как такая попытка. Система давит, горизонт неопределён, ставки высоки — и он цепляется за конкретику, за цифры на экране, за картинку, которую можно показать сильным мира сего: смотрите, вот тут что то от нас всё таки зависит. Это не отменяет морального измерения происходящего, но позволяет увидеть в этом жесте ещё и психологическую линию: желание зафиксироваться в зоне, где есть понятный результат, пусть и измеряемый в уничтоженных людях.
На этом фоне западная цивилизация демонстрирует себя довольно откровенно. Визуальное потребление насилия — от голливудских фильмов до компьютерных игр — давно стало устойчивым культурным кодом. Кровь, расчленёнка, эстетика жестокости, смакование убийства как формы развлечения — всё это давно встроено в массовый продукт. История с публичной демонстрацией «как мы убиваем русских» лишь является органичной частью этой культуры.
И здесь действительно рушится тот самый символический капитал, на котором Запад десятилетиями торговал вовне: образ «цивилизованного мира», «ценностей», «гуманизма». Для внутреннего потребителя, возможно, ещё сохраняется некий остаток этого образа. Внешне же, особенно для нас - русских, неизбежно возникает простой вопрос: вы правда решили построить шоу на убийстве русских — и при этом на что рассчитываете в будущем?
Ответ в таком случае тоже оказывается достаточно предсказуем: рассчитывать они могут только на презрение, дистанцию и понимание, что с этим миром нам придётся сосуществовать, но не сочувствовать и не соучаствовать.
В этом смысле мысль Лаврова о том, что англосаксам в Евразии делать нечего, звучит уже не как фигура речи, а как констатация разрыва цивилизационных кодов. Кто такие «мы» в этой формуле, каждый здесь может додумать сам, глядя на то, как в реальности ведут себя разные участники этой войны — не только на фронте, но в экономике и т.п.